8 января 2026 года исполнилось 130 лет со дня рождения замечательного сибирского писателя, Лауреата Государственной премии РСФСР, одного из зачинателей советской литературы, нашего земляка, чьим именем названы улицы в Новосибирске и Усть-Каменогорске Ефима Николаевича Пермитина. Долгие годы мы мало что знали об обстоятельствах ареста писателя и о годах, проведенных им в ссылке в Казахстане: сначала в Павлодаре, затем в Иртышске. Однако много вопросов в биографии земляка прояснили десять бесценных писем Пермитина из ссылки домой, что бережно хранил в своем архиве сын писателя – Юрий Ефимович*. Пермитин передал эти письма в Восточно-Казахстанский историко-краеведческий музей, и они пополнили именной фонд писателя.
Пожелтевшие тетрадные листочки, исписанные размашистым почерком – свидетели великой трагедии семьи Пермитиных! Они пропущены сквозь сердце, через них проступает характер писателя и видится суровый лик времени. А еще, они ярко свидетельствуют о глубокой духовной близости семейства Пермитиных, о постоянной трогательной заботе друг о друге. Большой нежностью, заботой и тревогой за близких пронизаны строки посланий. «Родная!», «Дорогая моя Тасенька!», «Дорогая жена моя!», «Мой единственный верный друг», «Любящая добрая жена моя», – так обращается Ефим Николаевич к жене, заканчивая письма неизменно: «Целую тебя и мальчиков. Евфимий».
А этот нервный порывистый почерк Пермитина, бесконечные тире, поставленные, порой, вопреки всяким правилам!.. Они, как молящая о помощи рука человека, попавшего в беду!
Письма из ссылки, бесспорно, послужат важным источником в изучении биографии Пермитина, в воскрешении его связей с эпохой. Удивительно, но человек, силой несправедливого обвинения поставленный в суровые обстоятельства, способен восторгаться природой, верить в справедливость, любить жизнь. В них явственно видится духовный облик писателя: изумляет оптимизм человека, не смирившегося с судьбой ссыльного, и, несмотря на несправедливость и унижения, мечтавшего написать книгу, большая часть которой будет посвящена его жизни в Усть-Каменогорске.
Итак, в январе 1938 года Пермитина арестовали.
– Находясь в Бутырской тюрьме, он написал около тридцати искренних и честных заявлений, писал лично Сталину, а вместо ответов получил ссылку, – рассказывал при встрече Юрий Ефимович Пермитин*.
*Ю. Е. Пермитин – учёный-ихтиолог. Род.12 апреля 1925 г. в Усть-Каменогорске. В 1943-1944 гг. был в трудармии. Окончил Московский технологический институт. Работал в институте археологии, ВНИИ морского рыбного хозяйства. Занимался изучением антарктической ихтиофауны. В Западной Антарктике в море Скотия открыл для науки 5 видов рыб, два из которых названы его именем. Выступал с научными докладами в университетах Кембриджа и Гарварда. Защитил первую в СССР канд. диссертацию по антарктической ихтиофауне.
Пожелтевшие тетрадные листочки, исписанные размашистым почерком – свидетели великой трагедии семьи Пермитиных! Они пропущены сквозь сердце, через них проступает характер писателя и видится суровый лик времени. А еще, они ярко свидетельствуют о глубокой духовной близости семейства Пермитиных, о постоянной трогательной заботе друг о друге. Большой нежностью, заботой и тревогой за близких пронизаны строки посланий. «Родная!», «Дорогая моя Тасенька!», «Дорогая жена моя!», «Мой единственный верный друг», «Любящая добрая жена моя», – так обращается Ефим Николаевич к жене, заканчивая письма неизменно: «Целую тебя и мальчиков. Евфимий».
А этот нервный порывистый почерк Пермитина, бесконечные тире, поставленные, порой, вопреки всяким правилам!.. Они, как молящая о помощи рука человека, попавшего в беду!
Письма из ссылки, бесспорно, послужат важным источником в изучении биографии Пермитина, в воскрешении его связей с эпохой. Удивительно, но человек, силой несправедливого обвинения поставленный в суровые обстоятельства, способен восторгаться природой, верить в справедливость, любить жизнь. В них явственно видится духовный облик писателя: изумляет оптимизм человека, не смирившегося с судьбой ссыльного, и, несмотря на несправедливость и унижения, мечтавшего написать книгу, большая часть которой будет посвящена его жизни в Усть-Каменогорске.
Итак, в январе 1938 года Пермитина арестовали.
– Находясь в Бутырской тюрьме, он написал около тридцати искренних и честных заявлений, писал лично Сталину, а вместо ответов получил ссылку, – рассказывал при встрече Юрий Ефимович Пермитин*.
*Ю. Е. Пермитин – учёный-ихтиолог. Род.12 апреля 1925 г. в Усть-Каменогорске. В 1943-1944 гг. был в трудармии. Окончил Московский технологический институт. Работал в институте археологии, ВНИИ морского рыбного хозяйства. Занимался изучением антарктической ихтиофауны. В Западной Антарктике в море Скотия открыл для науки 5 видов рыб, два из которых названы его именем. Выступал с научными докладами в университетах Кембриджа и Гарварда. Защитил первую в СССР канд. диссертацию по антарктической ихтиофауне.
– Отец был железным человеком. От него все время требовали подписать стандартную бумагу: «Участвовал в антисоветской группировке с целью убить Сталина». Хорошо, что он не подписал ни одной бумаги, компрометировавшей его как врага народа, иначе бы расстреляли! 15 августа 1939 года особым совещанием при НКВД СССР за участие в антисоветской организации отца сослали в Казахстан.
В Павлодаре писателя застала война. В этот период, судя по письмам, что хранятся в Областном историко-краеведческом музее, Ефим Николаевич оставил работу в педучилище и устроился в технологический* техникум, который впоследствии будет переведен в Иртышск, и где Пермитин продолжит работу.
Осенью 1941 года ссыльных выслали из Павлодара. Их погрузили на баржу и отправили по Иртышу без объявления места новой ссылки.
«Последним из ссыльных выехал отец, – пишет в письме в музей Юрий Ефимович Пермитин. – Его новым местом ссылки оказался Иртышск – глухое село между Павлодаром и Омском».
Вновь нужно было приспосабливаться к трудностям, чтобы выжить. Ютился то там, то здесь: не каждый хозяин примет «врага народа».
– В Иртышске ему сначала отказали в работе в школе, и он зарабатывал, чем придется: рубил дрова, плотничал, клал печи, стеклил окна, починял башмаки и валенки, - вспоминал Юрий Ефимович. – Когда в октябре 41-го немцы подошли вплотную к столице, мы эвакуировались из Москвы в Новосибирск к родственникам мамы, а затем уже выехали к отцу в Иртышск. Жилось очень трудно. На скудные деньги отец купил саманную мазанку на берегу Иртыша с земляным полом. Купили корову, посадили огород, посеяли просо в степи. Выжить помогала охота и рыбалка. «Я сыт ружьем», – писал батюшка в одном из писем домой. Охота буквально кормила отца и в ссылке. Ему разрешалось иметь охотничье ружье: отец купил старенькую курковую тулку 12 калибра, правда, в этом случае он должен был регулярно регистрироваться в управлении НКВД.
Охота спасала родителя и морально. В письме от 24 октября 1939 года он сообщал: «Хожу на охоту. Вчера добыл 10 уток, выхаживаю за день по 30-40 километров… Наслаждаюсь возможностью выйти в поле, на берег Иртыша, или пройти по улицам без конвоиров. Потому и здоров физически. Жажду поскорее взяться за работу, чтобы снова быть полезным и стране моей, и семье. Без этого не могу жить…», – зачитывал при встрече Юрий Ефимович отрывки из писем.
С большим трудом в Иртышске Пермитину удалось устроиться на работу в школу преподавателем литературы в старших классах. Вот как вспоминает его уроки бывшая ученица Пермитина Артищева Клавдия Георгиевна.
«… В это время мы близко познакомились с …писателем Пермитиным
В Павлодаре писателя застала война. В этот период, судя по письмам, что хранятся в Областном историко-краеведческом музее, Ефим Николаевич оставил работу в педучилище и устроился в технологический* техникум, который впоследствии будет переведен в Иртышск, и где Пермитин продолжит работу.
Осенью 1941 года ссыльных выслали из Павлодара. Их погрузили на баржу и отправили по Иртышу без объявления места новой ссылки.
«Последним из ссыльных выехал отец, – пишет в письме в музей Юрий Ефимович Пермитин. – Его новым местом ссылки оказался Иртышск – глухое село между Павлодаром и Омском».
Вновь нужно было приспосабливаться к трудностям, чтобы выжить. Ютился то там, то здесь: не каждый хозяин примет «врага народа».
– В Иртышске ему сначала отказали в работе в школе, и он зарабатывал, чем придется: рубил дрова, плотничал, клал печи, стеклил окна, починял башмаки и валенки, - вспоминал Юрий Ефимович. – Когда в октябре 41-го немцы подошли вплотную к столице, мы эвакуировались из Москвы в Новосибирск к родственникам мамы, а затем уже выехали к отцу в Иртышск. Жилось очень трудно. На скудные деньги отец купил саманную мазанку на берегу Иртыша с земляным полом. Купили корову, посадили огород, посеяли просо в степи. Выжить помогала охота и рыбалка. «Я сыт ружьем», – писал батюшка в одном из писем домой. Охота буквально кормила отца и в ссылке. Ему разрешалось иметь охотничье ружье: отец купил старенькую курковую тулку 12 калибра, правда, в этом случае он должен был регулярно регистрироваться в управлении НКВД.
Охота спасала родителя и морально. В письме от 24 октября 1939 года он сообщал: «Хожу на охоту. Вчера добыл 10 уток, выхаживаю за день по 30-40 километров… Наслаждаюсь возможностью выйти в поле, на берег Иртыша, или пройти по улицам без конвоиров. Потому и здоров физически. Жажду поскорее взяться за работу, чтобы снова быть полезным и стране моей, и семье. Без этого не могу жить…», – зачитывал при встрече Юрий Ефимович отрывки из писем.
С большим трудом в Иртышске Пермитину удалось устроиться на работу в школу преподавателем литературы в старших классах. Вот как вспоминает его уроки бывшая ученица Пермитина Артищева Клавдия Георгиевна.
«… В это время мы близко познакомились с …писателем Пермитиным
* В письмах Пермитина - молтехникум.
Ефимом Николаевичем, который работал у нас в техникуме на хозработах, хотя был известен своей книгой «Любовь» (впоследствии название известно как
«Горные Орлы»). В то время он готовил свои «Охотничьи рассказы», которые вышли в пятидесятых годах. При свете керосиновой лампы в холодном классе мы слушали, затаив дыхание, о героях его книг, о случаях на охоте, о зверях. А он в телогрейке, подшитых валенках, какой-то старой шапчонке казался нам былинным сказочником. Открытой души был человек».
Сохранились также воспоминания о Пермитине–учителе А.М. Белоусовой – Тараненко, ученицы Иртышской школы:
«Я вспоминаю первую встречу с Ефимом Николаевичем. В класс вошел человек в неимоверно изношенной одежде, с обветренными, потрескавшимися руками, с растрепанными непослушными волосами. Мы с интересом разглядывали нового учителя, он чувствовал это, и ему было неловко. Человек интеллигентный, он вынужден был ощущать себя в неприглядном виде перед учениками. И ничего не мог изменить, потому что другой одежды у него не было. Вот он заговорил, и мы все забыли и о тяжелом времени, и об изношенной одежде, и постоянном чувстве голода. Мы не могли ничего записывать, так как было не на чем. В школе не было света. Мы только слушали. Как он рассказывал! Это был не учитель, а какой-то сказочник! Мы завороженно слушали его рассказы, тянулись к нему. Его речь, простая и доступная, лилась откуда-то изнутри, от самого сердца. Мы знали, что он был сослан, но никогда не спрашивали его за что.
Очень часто мы просили его почитать что-нибудь и после уроков. Он отсылал меня к заведующей получить разрешение и керосиновую лампу. Под мерцающий фитилек он читал нам свои произведения. Мы забывали обо всем, и нам легче было переносить тяготы военного времени. К нам присоединялись и учителя, и слушали его все, затаив дыхание. Так мы слушали повести «Когти», «Охотничье сердце», «Горные Орлы», которые были еще в рукописи. Ефим Николаевич не только преподавал литературу. Он учил нас приспосабливаться к условиям жизни, искать в ней хорошее, учил быть настойчивыми. Он был мудр, спокоен, рассудителен, добр, и напоминал мне священника. На всю жизнь я запомнила его напутственные слова: «Человек, независимо от образования, никогда не будет грамотным, если не будет над собой работать». Этому напутствию я следовала всю жизнь».
Но вернемся к письмам Пермитина. Следующие послания, полные тревоги за судьбы близких людей, написаны в Иртышске.
Ефимом Николаевичем, который работал у нас в техникуме на хозработах, хотя был известен своей книгой «Любовь» (впоследствии название известно как
«Горные Орлы»). В то время он готовил свои «Охотничьи рассказы», которые вышли в пятидесятых годах. При свете керосиновой лампы в холодном классе мы слушали, затаив дыхание, о героях его книг, о случаях на охоте, о зверях. А он в телогрейке, подшитых валенках, какой-то старой шапчонке казался нам былинным сказочником. Открытой души был человек».
Сохранились также воспоминания о Пермитине–учителе А.М. Белоусовой – Тараненко, ученицы Иртышской школы:
«Я вспоминаю первую встречу с Ефимом Николаевичем. В класс вошел человек в неимоверно изношенной одежде, с обветренными, потрескавшимися руками, с растрепанными непослушными волосами. Мы с интересом разглядывали нового учителя, он чувствовал это, и ему было неловко. Человек интеллигентный, он вынужден был ощущать себя в неприглядном виде перед учениками. И ничего не мог изменить, потому что другой одежды у него не было. Вот он заговорил, и мы все забыли и о тяжелом времени, и об изношенной одежде, и постоянном чувстве голода. Мы не могли ничего записывать, так как было не на чем. В школе не было света. Мы только слушали. Как он рассказывал! Это был не учитель, а какой-то сказочник! Мы завороженно слушали его рассказы, тянулись к нему. Его речь, простая и доступная, лилась откуда-то изнутри, от самого сердца. Мы знали, что он был сослан, но никогда не спрашивали его за что.
Очень часто мы просили его почитать что-нибудь и после уроков. Он отсылал меня к заведующей получить разрешение и керосиновую лампу. Под мерцающий фитилек он читал нам свои произведения. Мы забывали обо всем, и нам легче было переносить тяготы военного времени. К нам присоединялись и учителя, и слушали его все, затаив дыхание. Так мы слушали повести «Когти», «Охотничье сердце», «Горные Орлы», которые были еще в рукописи. Ефим Николаевич не только преподавал литературу. Он учил нас приспосабливаться к условиям жизни, искать в ней хорошее, учил быть настойчивыми. Он был мудр, спокоен, рассудителен, добр, и напоминал мне священника. На всю жизнь я запомнила его напутственные слова: «Человек, независимо от образования, никогда не будет грамотным, если не будет над собой работать». Этому напутствию я следовала всю жизнь».
Но вернемся к письмам Пермитина. Следующие послания, полные тревоги за судьбы близких людей, написаны в Иртышске.
18.12.41
Иртышск. Молтехникум.
Иртышск. Молтехникум.
Мой большой беззаветный друг!
Получил – одну за другою – две твоих открытки. Сейчас глухая морозная ночь. Я пришел в свой угол из техникума, с ночной работы. День на ветру, на морозе пилили «черта» - так мы прозвали длинное сучковатое сосновое бревно. Его мы раскраивали на тес и плахи. Ночью этот тес мы обрабатываем на полки библиотеки, на двери директору в кабинет, - и так каждый день.
За 17-18 часов работы я устаю, что плечи и руки буквально гудят и «тукают».
Утром в 7 часов я поднимусь, чтоб в сотый раз подшивать прохудившиеся валенки, чинить рабочий костюм, заплаты, положенные С.Л.* – проносились и из дыр ползет вата. Мне холодно от этих вентиляций, и я их зашиваю.
Утром же, покуда топится печь, надо приготовить обед – «борщ» - чугун полуведерный на два дня.
Ем я рано утром и поздно ночью. Ем много, иначе не потянешь пилу. <…> Но это, повторяю, все внешний быт. Я мечусь. Новые волны эвакуированных с их рассказами о бомбежках поездов – мне мерещатся раздробленные черепа моих малюток – сынов моих.
<…> Если бы дети приехали ко мне сейчас, в эту глухую морозную ночь, исстрадавшиеся, голодные! А что они страдают, что, если они живы, рвутся ко мне – я был бы счастлив.
Ты пишешь: «Напиши, что с тобой, как твои материальные дела, хожу ли я на охоту?»
Зарабатываю я в два раза больше, чем ты. На охоту почему не хожу – нет времени. Знаешь, жизнь человека подобна жизни дерева. Опытный лесовод по срубленному стволу подробно и точно расскажет биографию лесного великана. Иные года на теле дерева вырастает «болонь», и оно, искривленное, растет в «болонь», – но растет.
Иртышская моя жизнь – болонь. Поздно. Надо кончать. Пиши мне, не считаясь с тем, что я не отвечаю тебе тотчас же. Животная усталость от непосильной работы – метание тому виной. Евфимий.
Следующее письмо не датировано и без начала.
<…> Здесь стоит все-то еще невиданный разлив: рыба почти не ловится. Охоты нет до 15 августа. Овощей нет.
Чем жить? Чем кормиться? Напиши, насколько тебе дают отпуск? Это время и нужно <…>** к периоду, когда здесь можно будет прокормиться переметами и ружьем. Других источников у меня пока нет. Если найду работу – тогда другое дело. Тогда или напишу, или телеграфирую.
Ал. Мил.*** скажи, что болел, что вынужден жить не в городе, а в палатке на рыбалке. Потому затягиваю с помощью ему.
Еще раз пишу – устал. Очень! Редко, когда чувствовал себя так гнусно. Но думаю, что на природе пройдет. Целую крепко. Знаю, что скоро увидимся и все-все наладим. Пишите мне. Ваш, только ваш Е. Пермитин.
Получил – одну за другою – две твоих открытки. Сейчас глухая морозная ночь. Я пришел в свой угол из техникума, с ночной работы. День на ветру, на морозе пилили «черта» - так мы прозвали длинное сучковатое сосновое бревно. Его мы раскраивали на тес и плахи. Ночью этот тес мы обрабатываем на полки библиотеки, на двери директору в кабинет, - и так каждый день.
За 17-18 часов работы я устаю, что плечи и руки буквально гудят и «тукают».
Утром в 7 часов я поднимусь, чтоб в сотый раз подшивать прохудившиеся валенки, чинить рабочий костюм, заплаты, положенные С.Л.* – проносились и из дыр ползет вата. Мне холодно от этих вентиляций, и я их зашиваю.
Утром же, покуда топится печь, надо приготовить обед – «борщ» - чугун полуведерный на два дня.
Ем я рано утром и поздно ночью. Ем много, иначе не потянешь пилу. <…> Но это, повторяю, все внешний быт. Я мечусь. Новые волны эвакуированных с их рассказами о бомбежках поездов – мне мерещатся раздробленные черепа моих малюток – сынов моих.
<…> Если бы дети приехали ко мне сейчас, в эту глухую морозную ночь, исстрадавшиеся, голодные! А что они страдают, что, если они живы, рвутся ко мне – я был бы счастлив.
Ты пишешь: «Напиши, что с тобой, как твои материальные дела, хожу ли я на охоту?»
Зарабатываю я в два раза больше, чем ты. На охоту почему не хожу – нет времени. Знаешь, жизнь человека подобна жизни дерева. Опытный лесовод по срубленному стволу подробно и точно расскажет биографию лесного великана. Иные года на теле дерева вырастает «болонь», и оно, искривленное, растет в «болонь», – но растет.
Иртышская моя жизнь – болонь. Поздно. Надо кончать. Пиши мне, не считаясь с тем, что я не отвечаю тебе тотчас же. Животная усталость от непосильной работы – метание тому виной. Евфимий.
Следующее письмо не датировано и без начала.
<…> Здесь стоит все-то еще невиданный разлив: рыба почти не ловится. Охоты нет до 15 августа. Овощей нет.
Чем жить? Чем кормиться? Напиши, насколько тебе дают отпуск? Это время и нужно <…>** к периоду, когда здесь можно будет прокормиться переметами и ружьем. Других источников у меня пока нет. Если найду работу – тогда другое дело. Тогда или напишу, или телеграфирую.
Ал. Мил.*** скажи, что болел, что вынужден жить не в городе, а в палатке на рыбалке. Потому затягиваю с помощью ему.
Еще раз пишу – устал. Очень! Редко, когда чувствовал себя так гнусно. Но думаю, что на природе пройдет. Целую крепко. Знаю, что скоро увидимся и все-все наладим. Пишите мне. Ваш, только ваш Е. Пермитин.
Годы ссылки закалили волю Ефима Николаевича. Человек «большого
* – не расшифровано.
** – неразборчиво.
***– возможно, Александру Милентьевичу Волкову. Вероятно, речь идет о редактировании его повести.
** – неразборчиво.
***– возможно, Александру Милентьевичу Волкову. Вероятно, речь идет о редактировании его повести.
сердечного тепла, душевной чистоты и ясности», до седин сохранявший
«непосредственную детскость и восторженность в восприятии мира», обладавший «безупречной правдивостью и честностью», – именно таким остался в памяти друга Н. Смирнова, – Пермитин воспитал в себе железную твердость характера, кованую силу духа, безоговорочную настойчивость в достижении цели. Трудности и испытания не погасили в нем сыновнюю любовь к Родине и преданное служение тому, чему подвижнически посвятил он свое сознательное бытие: художественному слову.
«непосредственную детскость и восторженность в восприятии мира», обладавший «безупречной правдивостью и честностью», – именно таким остался в памяти друга Н. Смирнова, – Пермитин воспитал в себе железную твердость характера, кованую силу духа, безоговорочную настойчивость в достижении цели. Трудности и испытания не погасили в нем сыновнюю любовь к Родине и преданное служение тому, чему подвижнически посвятил он свое сознательное бытие: художественному слову.
1. Воспоминания о Ефиме Пермитине /Сост. Ю.Е. Пермитин. – М.: Сов. писатель, 1986. С.56.
2. Павлодарский областной музей литературы и искусства имени Бухар Жырау.
3. Фонд Е. Н. Пермитина. ВКОМ. Усть-Каменогорск.
2. Павлодарский областной музей литературы и искусства имени Бухар Жырау.
3. Фонд Е. Н. Пермитина. ВКОМ. Усть-Каменогорск.
