Восьмого января 2026 года исполнится 130 лет со дня рождения нашего земляка, замечательного советского писателя, одного из зачинателей советской литературы, Члена Союза писателей СССР, Лауреата Государственной премии РСФСР Ефима Николаевича Пермитина.
Е.Н. Пермитин – автор трилогии «Жизнь Алексея Рокотова» – художественной Летописи Усть-Каменогорска. Несмотря на выпавшие на его долю тяжёлые испытания, наш соотечественник остался верен теме родного края и посвятил землякам всё своё творчество. Его книги переведены на польский, чешский, болгарский и другие языки. Именем Е.Н. Пермитина названы улицы в Новосибирске и Усть-Каменогорске.
«Вот видишь – я еще живу!..»
«Ольга Михайловна, о чем вы думаете, почему не едете? Мне в апреле исполнится 82! - слышу по межгороду взволнованный голос Юрия Ефимовича Пермитина. – Приезжайте скорее – я же не вечный! Мне нужно многое вам рассказать и передать! Не нужна вам никакая гостиница, жить будете у нас. В нашем доме еще не забыто сибирское гостеприимство!» *
Юрий Ефимович, конечно же, понимает, что не так просто вырваться в Москву. Дважды по разным причинам наша с мужем поездка откладывалась. Да со здоровьем у Пермитина не важно, потому и торопит, и готов передать в наш музей материалы отца – писателя Ефима Николаевича Пермитина. Юрий Ефимович делает благородное дело: как человек знающий и ценящий русскую литературу, он уже много лет активно занимается литературным наследием отца: разбирает письма, документы, готовит материалы для сдачи в Московский литературный архив и в наш усть-каменогорский историко-краеведческий музей. Его стараниями в 1978 году издано 4-х томное Собрание сочинений Е.Н. Пермитина. В 1986 году к 100-летию отца в издательстве «Советский писатель» вышел составленный сыном сборник «Воспоминания о Ефиме Пермитине». Словом, Юрий Ефимович делает все, чтобы сохранить память об отце, – большом писателе, одном из зачинателей советской литературы.
С Юрием Ефимовичем мы знакомы уже много лет по переписке да телефонным разговорам, и стали почти родными. Он благодарен за внимание земляков к творчеству отца, и его нетерпение понятно: возраст торопит! Ю. Е. Пермитин – учёный-ихтиолог, участник нескольких международных экспедиций в Арктику и Антарктику, и в сфере ихтиологии ему принадлежит ряд мировых открытий. Это удивительно эрудированный человек, круг интересов которого бесконечно велик. Он глубоко знает русскую художественную литературу, увлекается музыкой, интересуется живописью, его страстью также была охота, он знал толк в рыбалке.
*Ю. Е. Пермитин – сын писателя Е. Н. Пермитина. Беседа состоялась в Москве, в квартире писателя по пр. Ломоносова в 2007 году. Через несколько лет ушёл из жизни.
Итак, после решения многих вопросов, мы с мужем, наконец, летим в Москву. Несмотря на возражения Пермитина, устраиваемся в гостиничном комплексе «Измайлово», созваниваемся с Юрием Ефимовичем и мчимся в гости. Дом писателя – на Ломоносовском проспекте, рядом с Московским драматическим театром под руководством Армена Джигарханяна. С волнением и предвкушением встречи с замечательными людьми, с замиранием сердца входим в подъезд.
Юрий Ефимович очень волновался в ожидании гостей. Несмотря на бессонную ночь – шутка ли – приехали земляки – нас встретили как родных. Гостеприимство и радушие Юрия Ефимовича и его супруги Александры Михайловны будут всегда нам вспоминаться, как значительное и яркое событие в нашей жизни.
Несмотря на плохое самочувствие, Юрий Ефимович, суетясь и прихрамывая, приглашает нас в святая святых – кабинет отца. Кабинет сохранен в точности таким, каким был при жизни Ефима Николаевича. Здесь все, как и прежде, на своих местах: у окна рабочий стол, со знакомыми по старым фотографиям фарфоровыми статуэтками: лежащими, вытянув лапы, собаками; настольные часы, печатная машинка, перекидной календарь, на котором, словно, замерло время: он раскрыт на странице, запечатлевшей день рождения писателя – 8 января… Пытаюсь представить себе, как легко и молодо пружинистой походкой охотника прохаживался Ефим Пермитин среди массивных книжных шкафов. Фотографируюсь за рабочим столом писателя, за тем самым, где создавалась художественная «Летопись» нашего города – «Жизнь Алексея Рокотова». Рядом резное кресло, кожаный диван. На стенах охотничьи и рыбачьи трофеи: голова грозного клыкастого кабана, могучая, увенчанная рогами, голова лося и внушительная тайменя.
– Это свидетели ошибок молодости, – комментирует трофеи Юрий Ефимович, – как и отец, с возрастом я стал противником охоты.
На книжном шкафу рассматриваю причудливые статуэтки с острова Пасхи.
– После Миклухо-Маклая мы были первыми русскими, кто ступил на эту землю, – рассказывает Юрий Ефимович. – А вот чучело пингвинёнка с Антарктиды – я бывал там пять раз и навсегда влюбился в те края.
На стенах – картины, портреты родителей писателя. Присаживаюсь на кожаный диван, – это на нём писатель запечатлён в 1966 году художником Борисом Щербаковым в задумчивой позе с грустными усталыми глазами, как будто смотрящими куда-то в себя… О чем думал писатель, позируя художнику? Быть может, вспоминал отчий дом, далекое детство, родину? Здесь он в редкие минуты отдыхал, размышлял над судьбами своих героев.
– На этом диване и умирал, а моя раскладушка стояла рядом, – будто читает мои мысли Юрий Ефимович.
На портрете дарственная надпись художника: «Русскому богатырю, реальному, а не былинному, с удивлением перед силой его и жизнелюбием» А на фотографии с портрета, высланной в подарок музею, Ефим Николаевич написал: «Землякам – устькаменогорцам. Облмузею. От всей души! Е. Пермитин. 3.5.67».
На стене над диваном в массивной незатейливой раме портрет Льва Толстого – редкостная фотография, размером примерно 60\80. Зная преклонение отца перед гением классика, портрет давным-давно преподнес сын в подарок отцу.
– Душевной и творческой иконой для родителя был Лев Николаевич Толстой, – вспоминает Юрий Ефимович, глядя на портрет. – Отец не раз бывал в Ясной Поляне, собирал материалы о великом писателе и считал, что «…никому из нас никогда не дорасти до него, но учиться у Льва Толстого – наша святая обязанность».
– А вот книги отца, множество раз переизданные в нашей стране и за рубежом. Вы только подумайте, – горячится Юрий Ефимович, – лишь за три месяца до смерти отцу дали Государственную премию! При жизни не издать собрания сочинений! Разбойники! Говорю это не потому, что он мой отец. Я просто знаю русскую литературу, и отец занимал в ней не последнее место!
А потом его ни за что арестовали! Хорошо он не подписал ни одной бумаги, компрометировавшей его как врага народа, иначе бы расстреляли! Он был железным человеком, мой отец!
– Вот первое его художественное произведение, – протягивает Юрий Ефимович тоненькую книжицу в 35 страниц, более напоминающую брошюрку. Это публикация отдельной книжкой рассказа Пермитина «В белках» новосибирским Сибкрайохотсоюзом. Она вышла в 1927 году в серии «Библиотека сибирского охотника» тиражом 2500 экземпляров.
С благоговением перелистываю рассказ в пожелтевшей от времени тонкой обложке с незамысловатыми рисунками. Мне не единожды приходилось рассказывать о ней в своих лекциях о писателе, и вот теперь я держу ее в руках и могу продемонстрировать в работе, – Юрий Ефимович подарил ее музею. Думается, напрасно в свое время Ефим Николаевич постеснялся назвать ее повестью – это остросюжетное, довольно зрелое развернутое повествование об охотниках Алтая. Его заметили сибирские писатели, читали и обсуждали в кружке новосибирских литераторов, и дали хорошую оценку. В «Сибирских огнях» отмечено: «Автор этой книги начинает свой писательский путь… Дебют следует признать удачным. В этой книге видишь Алтай: сверкают белки над зубчатыми спинами мохнатых гор, звенят ручьи, не замерзающие над крупными обрывами среди серебряных от инея пихт, несется снежный ураган, и ответным гулом поют горы, охваченные пьяным безумием. У автора есть многое для органического, художественного роста – глубокое знание Алтая, сильный язык, жадность к жизни, а главное – любовь к ней». Позднее рассказ послужит основой для повести «Когти», которая появилась в печати в 1931 году.
Юрий Ефимович раскрывает увесистый альбом, приготовленный для Московского литературного архива, и комментирует нам фотографии. Дубликаты почти всех редких снимков альбома, а также ряд оригиналов он передал в наш музей.
– Моя матушка Анастасия Ивановна… Посмотрите, какая была красавица, – с гордостью констатирует сын. – Отец на Первом съезде сибирских писателей… Старый Усть-Каменогорск… Я ведь тоже родился в Усть-Каменогорске!
Это мы с батюшкой на Каспии… Вот отец и Михаил Александрович Шолохов… Отец бывал в гостях у Шолохова в Вешенской. Михаил Александрович всегда навещал нас, когда приезжал в Москву. Бывали у нас и А. Толстой, В. Правдухин, Л. Сейфуллина, А. Новиков-Прибой, А. Иванов, и многие другие писатели. Дом отца всегда славился пермитинским застольем. Моя мать великолепно готовила дичь, подавая ее к столу с брусничным соусом. А какими пельменями угощала она гостей! В лепке их принимала участие вся наша семья, включая отца.
Юрий Ефимович перелистывает страницы альбома, всматривается в дорогие лица.
– Этот снимок сделал я, когда Шолохов с супругой были у нас в гостях. Отец бесконенчно уважал Михаила Александровича. Его «Тихий Дон» был одной из настольных книг моего родителя.
На этой фотографии его любимое ружьё, которое отобрали при аресте. Великолепное ружьё штучной работы 12 калибра. Понравилось кому-то из следователей, после так и не вернули. В одном их писем из ссылки отец просил матушку похлопотать о ружье: «Если тебе окончательно откажут выдать мой «навотный», я буду писать Наркому НКВД и Верховному прокурору. И через Шолохова, который понимает, как дорого охотнику его любимое ружьё, – в Президиум Верховного Совета».
– Удалось вернуть ружьё? – интересуемся мы.
– Увы… Ружьё не отдали. Родитель был страстным охотником. Охота буквально кормила отца и в ссылке: сначала в Павлодаре, а затем в захолустном Иртышске. Отец купил старенькую курковую тулку 12 калибра, – ему разрешалось иметь охотничье ружьё, однако он обязан был регулярно регистрироваться в управлении НКВД.
Юрий Ефимович достает пачку писем отца из ссылки, перебирает их и зачитывает отрывки: «Я сыт ружьём», – писал батюшка в одном из писем домой. «Если бы вы знали волнение, с которым я шёл в поле: меня словно на крыльях несло. Я готов был плясать от радости – ведь это же моя первая весна после двух вёсен тюрьмы. Чудесная весна!» – писал он из Павлодара 2 апреля 1939 года.
А вот ещё письмо из ссылки, послушайте: «Возвращаясь с работы, я увидел гуся гуменника, низко летящего над городом. Солнце заливало землю, и крылья этого гуся казались серебристыми. Я долго смотрел на него и слушал величественный, волнующий его гогот. Смотреть на солнце было больно, у меня навернулись на глаза слёзы… Первый гусь за три весны!.. Сегодня такое же тихое розовое утро. Благостно тёплый ветер тянул с лугов, принося запах талой земли. Давно уже у меня не было так на душе, и какая-то вера в радость жизни. Я твёрдо решил – завтра возьму чайник, хлеба и на весь выходной день без ружья… пойду к озёрам. Утки пришло уже очень много, посмотреть и послушать будет кого. В поле возьму с собой блокнот и буду писать с натуры пробуждение озёр и зарослей тальника. В таком же возбуждённо-радостном настроении прошел у меня весь день».
– Я прожил долгую охотничью жизнь, но лучшего стрелка, чем мой отец не встречал! – добавляет Юрий Ефимович.
Он приготовил в подарок музею «Поздравительный адрес», который вручили отцу друзья, такие же страстные охотники, в день его шестидесятилетия. На добротной кожаной обложке золотыми буквами написано:
На книжном шкафу рассматриваю причудливые статуэтки с острова Пасхи.
– После Миклухо-Маклая мы были первыми русскими, кто ступил на эту землю, – рассказывает Юрий Ефимович. – А вот чучело пингвинёнка с Антарктиды – я бывал там пять раз и навсегда влюбился в те края.
На стенах – картины, портреты родителей писателя. Присаживаюсь на кожаный диван, – это на нём писатель запечатлён в 1966 году художником Борисом Щербаковым в задумчивой позе с грустными усталыми глазами, как будто смотрящими куда-то в себя… О чем думал писатель, позируя художнику? Быть может, вспоминал отчий дом, далекое детство, родину? Здесь он в редкие минуты отдыхал, размышлял над судьбами своих героев.
– На этом диване и умирал, а моя раскладушка стояла рядом, – будто читает мои мысли Юрий Ефимович.
На портрете дарственная надпись художника: «Русскому богатырю, реальному, а не былинному, с удивлением перед силой его и жизнелюбием» А на фотографии с портрета, высланной в подарок музею, Ефим Николаевич написал: «Землякам – устькаменогорцам. Облмузею. От всей души! Е. Пермитин. 3.5.67».
На стене над диваном в массивной незатейливой раме портрет Льва Толстого – редкостная фотография, размером примерно 60\80. Зная преклонение отца перед гением классика, портрет давным-давно преподнес сын в подарок отцу.
– Душевной и творческой иконой для родителя был Лев Николаевич Толстой, – вспоминает Юрий Ефимович, глядя на портрет. – Отец не раз бывал в Ясной Поляне, собирал материалы о великом писателе и считал, что «…никому из нас никогда не дорасти до него, но учиться у Льва Толстого – наша святая обязанность».
– А вот книги отца, множество раз переизданные в нашей стране и за рубежом. Вы только подумайте, – горячится Юрий Ефимович, – лишь за три месяца до смерти отцу дали Государственную премию! При жизни не издать собрания сочинений! Разбойники! Говорю это не потому, что он мой отец. Я просто знаю русскую литературу, и отец занимал в ней не последнее место!
А потом его ни за что арестовали! Хорошо он не подписал ни одной бумаги, компрометировавшей его как врага народа, иначе бы расстреляли! Он был железным человеком, мой отец!
– Вот первое его художественное произведение, – протягивает Юрий Ефимович тоненькую книжицу в 35 страниц, более напоминающую брошюрку. Это публикация отдельной книжкой рассказа Пермитина «В белках» новосибирским Сибкрайохотсоюзом. Она вышла в 1927 году в серии «Библиотека сибирского охотника» тиражом 2500 экземпляров.
С благоговением перелистываю рассказ в пожелтевшей от времени тонкой обложке с незамысловатыми рисунками. Мне не единожды приходилось рассказывать о ней в своих лекциях о писателе, и вот теперь я держу ее в руках и могу продемонстрировать в работе, – Юрий Ефимович подарил ее музею. Думается, напрасно в свое время Ефим Николаевич постеснялся назвать ее повестью – это остросюжетное, довольно зрелое развернутое повествование об охотниках Алтая. Его заметили сибирские писатели, читали и обсуждали в кружке новосибирских литераторов, и дали хорошую оценку. В «Сибирских огнях» отмечено: «Автор этой книги начинает свой писательский путь… Дебют следует признать удачным. В этой книге видишь Алтай: сверкают белки над зубчатыми спинами мохнатых гор, звенят ручьи, не замерзающие над крупными обрывами среди серебряных от инея пихт, несется снежный ураган, и ответным гулом поют горы, охваченные пьяным безумием. У автора есть многое для органического, художественного роста – глубокое знание Алтая, сильный язык, жадность к жизни, а главное – любовь к ней». Позднее рассказ послужит основой для повести «Когти», которая появилась в печати в 1931 году.
Юрий Ефимович раскрывает увесистый альбом, приготовленный для Московского литературного архива, и комментирует нам фотографии. Дубликаты почти всех редких снимков альбома, а также ряд оригиналов он передал в наш музей.
– Моя матушка Анастасия Ивановна… Посмотрите, какая была красавица, – с гордостью констатирует сын. – Отец на Первом съезде сибирских писателей… Старый Усть-Каменогорск… Я ведь тоже родился в Усть-Каменогорске!
Это мы с батюшкой на Каспии… Вот отец и Михаил Александрович Шолохов… Отец бывал в гостях у Шолохова в Вешенской. Михаил Александрович всегда навещал нас, когда приезжал в Москву. Бывали у нас и А. Толстой, В. Правдухин, Л. Сейфуллина, А. Новиков-Прибой, А. Иванов, и многие другие писатели. Дом отца всегда славился пермитинским застольем. Моя мать великолепно готовила дичь, подавая ее к столу с брусничным соусом. А какими пельменями угощала она гостей! В лепке их принимала участие вся наша семья, включая отца.
Юрий Ефимович перелистывает страницы альбома, всматривается в дорогие лица.
– Этот снимок сделал я, когда Шолохов с супругой были у нас в гостях. Отец бесконенчно уважал Михаила Александровича. Его «Тихий Дон» был одной из настольных книг моего родителя.
На этой фотографии его любимое ружьё, которое отобрали при аресте. Великолепное ружьё штучной работы 12 калибра. Понравилось кому-то из следователей, после так и не вернули. В одном их писем из ссылки отец просил матушку похлопотать о ружье: «Если тебе окончательно откажут выдать мой «навотный», я буду писать Наркому НКВД и Верховному прокурору. И через Шолохова, который понимает, как дорого охотнику его любимое ружьё, – в Президиум Верховного Совета».
– Удалось вернуть ружьё? – интересуемся мы.
– Увы… Ружьё не отдали. Родитель был страстным охотником. Охота буквально кормила отца и в ссылке: сначала в Павлодаре, а затем в захолустном Иртышске. Отец купил старенькую курковую тулку 12 калибра, – ему разрешалось иметь охотничье ружьё, однако он обязан был регулярно регистрироваться в управлении НКВД.
Юрий Ефимович достает пачку писем отца из ссылки, перебирает их и зачитывает отрывки: «Я сыт ружьём», – писал батюшка в одном из писем домой. «Если бы вы знали волнение, с которым я шёл в поле: меня словно на крыльях несло. Я готов был плясать от радости – ведь это же моя первая весна после двух вёсен тюрьмы. Чудесная весна!» – писал он из Павлодара 2 апреля 1939 года.
А вот ещё письмо из ссылки, послушайте: «Возвращаясь с работы, я увидел гуся гуменника, низко летящего над городом. Солнце заливало землю, и крылья этого гуся казались серебристыми. Я долго смотрел на него и слушал величественный, волнующий его гогот. Смотреть на солнце было больно, у меня навернулись на глаза слёзы… Первый гусь за три весны!.. Сегодня такое же тихое розовое утро. Благостно тёплый ветер тянул с лугов, принося запах талой земли. Давно уже у меня не было так на душе, и какая-то вера в радость жизни. Я твёрдо решил – завтра возьму чайник, хлеба и на весь выходной день без ружья… пойду к озёрам. Утки пришло уже очень много, посмотреть и послушать будет кого. В поле возьму с собой блокнот и буду писать с натуры пробуждение озёр и зарослей тальника. В таком же возбуждённо-радостном настроении прошел у меня весь день».
– Я прожил долгую охотничью жизнь, но лучшего стрелка, чем мой отец не встречал! – добавляет Юрий Ефимович.
Он приготовил в подарок музею «Поздравительный адрес», который вручили отцу друзья, такие же страстные охотники, в день его шестидесятилетия. На добротной кожаной обложке золотыми буквами написано:
Мастеру Слова и Выстрела
Ефиму Николаевичу
Пермитину
в день славного шестидесятилетия
охотники-литераторы.
Ефиму Николаевичу
Пермитину
в день славного шестидесятилетия
охотники-литераторы.
А на сложенном вдвое листе чёрной тушью витиеватым почерком написан текст поздравления:
«Дорогой Ефим Николаевич! Мы, охотники-литераторы, от всей души поздравляем тебя, мастера слова и выстрела, в день твоего славного шестидесятилетия!
В истоках твоего творчества лежит охотничья тема.
Сорок два года ты, певец природы и охоты, увлекаешь читателей романтикой воинственного спорта, учишь любить и беречь природу, смело вторгаться в жизнь, любить Родину.
Ты охотился за медведями и лосями, волками и рысями, козлами и глухарями, но самыми добычливыми оказались охоты за образами героев.
Твой неуёмный охотничий дух, дух борца за счастье народа, воплотился в созданные тобой самобытные характеры.
Много охотничьих зорь было в твоей жизни. Много бессонных ночей ты провёл у охотничьих и рыбацких костров. Немало исколесил ты дорог, немало проложил троп по нехоженым лесам и горам. Немало пожёг ты пороху и расстрелял ружей, а охотничье сердце твое по-прежнему молодо.
Пусть же глаз твой будет все так же остер и меток!
Пусть не дрогнут ружьё и перо в руке!
Пусть многие, многие годы сопутствует тебе удача!
Ни пуха – ни пера!»
В истоках твоего творчества лежит охотничья тема.
Сорок два года ты, певец природы и охоты, увлекаешь читателей романтикой воинственного спорта, учишь любить и беречь природу, смело вторгаться в жизнь, любить Родину.
Ты охотился за медведями и лосями, волками и рысями, козлами и глухарями, но самыми добычливыми оказались охоты за образами героев.
Твой неуёмный охотничий дух, дух борца за счастье народа, воплотился в созданные тобой самобытные характеры.
Много охотничьих зорь было в твоей жизни. Много бессонных ночей ты провёл у охотничьих и рыбацких костров. Немало исколесил ты дорог, немало проложил троп по нехоженым лесам и горам. Немало пожёг ты пороху и расстрелял ружей, а охотничье сердце твое по-прежнему молодо.
Пусть же глаз твой будет все так же остер и меток!
Пусть не дрогнут ружьё и перо в руке!
Пусть многие, многие годы сопутствует тебе удача!
Ни пуха – ни пера!»
В Поздравительном адресе оставлено 20 автографов друзей-охотников, среди которых удалось разобрать следующие: М. Бубеннов, Б. Смирнов. В. Чуркин, Б. Емельянов. С. Васильев, Н. Смирнов, С. Михалков, Х. Херсонский, С. Швецов, Д. Еремин и др.
– На этом снимке батюшка с Валерианом Правдухиным, – продолжает рассказ Юрий Ефимович. – Прекрасно образованный, темпераментный, жизнелюбивый; первоклассный стрелок, шахматист, теннисист; добродушный и волевой человек, с обостренным чувством природы, – Валериан Павлович был закадычным другом отца. Много охотничьих путин они провели вместе.
Юрий Ефимович протягивает мне уже ставшую библиографической редкостью бережно хранимую в пермитинском доме книгу Правдухина «Годы, тропы, ружье». На титульном листе – дарственная надпись: «Ефимию Николаевичу Пермитину с надеждой твердой вместе протопать не одну охотничью путину, побродить с ружьём в наших просторах и сжечь не один костёр под ситцевым небом Родины. Автор. В. Правдухин. 21 октября 1932 г., Москва».
– С тех пор, вплоть до осени 1937 года, они встречались почти ежедневно и охотились только вместе. Жаль, Валериан Павлович безвременно погиб в сталинских лагерях.
Юрий Ефимович также подарил музею увесистую рукописную адресно-телефонную книгу отца. Среди множества фамилий, вписанных размашистым почерком Ефима Николаевича, нахожу адреса, рабочие и домашние телефоны Н. Кончаловской, Л. Леонова, Г. Маркова, С. Поделкова, М. Шкерина, Б. Щербакова.
На одной из полок книжного шкафа моё внимание привлекла удивительная вещица – нож из кости для разрезания бумаги с искусно выполненной рукояткой: вырезанными изящными фигурками зверей: соболя, белки, волка. На лезвии дарственная надпись: «Ефиму Николаевичу Пермитину. Следопыту красоты, российскому кудеснику слова. Сергей Смирнов. 8.1.64». Писатель, охотник и сосед, Сергей Смирнов был также большим давним другом Ефима Николаевича. Видя, с каким восхищением я разглядываю вещь, Юрий Ефимович передал ее также в дар нашему музею. Кто бы знал, с каким трудом нам удалось провезти эту бесценную вещь через границу! Она достойно пополнила именной фонд писателя, и демонстрируется в выставках, посвящённых его памяти.
Александра Михайловна приглашает нас к столу. С интересом оглядываю гостиную, стены которой украшают картины.
– Это работы замечательного художника Бориса Валентиновича Щербакова. А этот пейзаж всегда с нами – я помню его с 1935 года, – рассказывает Юрий Ефимович.
Пермитин и Щербаков – были людьми близкими по духу. Оба мастера – художники пейзажа: один – словесного, другой - живописного. Их сближала огромная любовь к художнику слова Л.Н. Толстому. Щербаков долгие годы отдал любимому делу – он прошел с этюдником многие километры яснополянских угодий и троп, проложенных великим писателем. В его мастерской насчитывалось около шестидесяти яснополянских пейзажей.
Около следующего этюда замираю в изумлении: от нее как будто струится в комнату свет. Юрий Ефимович, перехватив мой взгляд, поясняет:
– Знаменитый натюрморт работы первого президента Академии художеств СССР Александра Михайлович Герасимова.
На полотне значительных размеров восхитительный этюд: на грубо сколоченном столе, застеленном простеньким рушником, в миниатюрном деревянном сосуде, стянутом железными обручами, – роскошная охапка полевых цветов. Ближе к зрителю – раскрытая книга, на ней курительная трубка и коробка спичек, а на заднем плане, едва просматривается и поблескивает великолепное зеркало в роскошной золотой оправе. Что же за смысл прячется за этой простотой, – поневоле задаёшься вопросом…
– Это же тот самый натюрморт, что Ефим Николаевич увидел в мастерской художника и который ему запал в душу! – восклицаю я. – Об этом натюрморте писал Иван Шевцов?!
В очерке «Неугасающий огонь души» Шевцов вспоминает, как однажды в мастерской А. М. Герасимова Пермитин с восхищением рассматривал этюд. «Мне кажется, я ощущаю запах этих цветов», - говорил он мне приглушенным голосом, не отрывая изумлённого взгляда от картины… Бесподобные! Они мне будут сниться». А когда, спустя несколько дней, Шевцов зашел к Пермитиным, то «к своему немалому удивлению, увидел на стене в гостиной этот великолепный этюд – букет полевых цветов, написанных широкой, размашистой кистью неповторимыми герасимовскими плотными, сочными мазками. Картина эта как бы озаряла своими дивными красками просторную комнату. Лицо Ефима Николаевича радужно сияло, в светлых глазах играли озорные огоньки».
Мы усаживаемся за празднично накрытый стол. Трудно себе представить, что здесь когда-то сиживали М. Шолохов, А. Толстой, С. Михалков и другие знаменитые люди. Над столом – удивительной красоты хрустальная люстра. «Она тоже висит со времен отца», – говорит Юрий Ефимович.
Александра Михайловна угощает нас роскошными салатами, делится рецептом фирменного… По моей просьбе, Юрий Ефимович коротко и сдержанно рассказывает о себе. А я делаю знаки Аркадию включить камеру, ибо знаю, что Юрий Ефимович – личность необыкновенная. Его биография достойна отдельной книги.
– Я ведь тоже родился в Усть-Каменогорске, в 1925 году, но скоро наша семья переехала в Новосибирск, а в 1931 году в Москву. Во времена сталинских репрессий в 38-м арестовали отца. Находясь в Бутырской тюрьме, он написал около тридцати искренних и честных заявлений, писал и лично Сталину – вместо ответов получил ссылку. В августе 1941-го мы с мамой и братом Игорем эвакуировались к родственникам в Новосибирск, а потом приехали к отцу в Иртышск. Жилось очень трудно. На скудные деньги отец купил саманную мазанку на берегу Иртыша с земляным полом. Посадили огород, купили корову, посеяли просо. Выжить помогала охота и рыбалка. В Иртышске отец с большим трудом устроился на работу в среднюю школу преподавать литературу в старших классах.
Мне довелось переписываться с учениками Е.Н. Пермитина – старожилами Иртышска. Они вспоминали, что уроки учителя Пермитина незабываемы, на них приходили не только ученики разных классов, родители, но и преподаватели: «яблоку негде было упасть».
Ефим Николаевич надеялся и даже твёрдо верил, что придёт время и его реабилитируют, начнут издавать книги, поэтому и в ссылке не опускал руки: почти закончил повесть «Друзья» и работал над романом «Любовь».
– В 1943 году я получил повестку из райвоенкомата, – продолжает рассказ о себе Юрий Ефимович. – Меня мобилизовали в трудовую армию на Первоуральский динасовый завод по изготовлению кирпича для медеплавильных печей, - фактически в ГУЛАГ. Но, как говорится, нет худа без добра… Рожденных в 1925 году на 80-90 % отправляли под Сталинград, а там, сами знаете, тысячи моих сверстников сложили головы. Поскольку я сын ссыльного, а значит неблагонадёжный, меня отправили в стройбат. В вагоне я оказался в окружении бандитов, кулачья, уголовников! Я вырос в очень благополучной семье, был чистым рафинированным мальчиком, и каково-то мне было! Каждый выживал, как мог. Случалось, отбирали хлеб. Правда, мне повезло: среди нас был хохол – Пересадов, – огромный детина, который держал всех в кулаке! Я ему понравился, и он меня опекал.
На заводе я работал грузчиком. Подгонят платформу и 2 человека должны ее разгрузить. Работали по 12 часов в сутки! Есть было нечего: утром болтанка, вечером болтанка, да 800 граммов хлеба в день. Я дошел «до ручки»! Заболел, чудом выжил, а потом в 1944 году был временно демобилизован и уехал к родителям в Иртышск.
Все это время отец рвался на фронт. Узнав в ссылке о начале войны, он пошел в военкомат и попросился на фронт, но ему отказали. «Не могу я сидеть в тылу. Знаю, что на фронте нужны бойцы, я не побегу в кусты, чувство любви к Родине всегда жило в моей душе, а сейчас, в минуты бедствия, оно огнем горит во мне», – писал он в отчаянии.
Осенью 44-го года Юрий Ефимович уехал в Москву, семья же оставалась в Иртышске.
– День Победы я встречал один, на Красной Площади. Никогда не забуду, как ликовала Москва! В то время я стал хлопотать об освобождении отца, поскольку срок его ссылки подошел к концу. С помощью М.А. Шолохова, который по этому вопросу лично обращался к М.И. Калинину, разрешение было получено в конце 1945 года.
– Юрий Ефимович, а ведь это был очень смелый шаг со стороны Шолохова. Не каждый бы отважился обратиться за помощью к правительству? – задаю ему вопрос.
– Не то слово! Хватило мужества!
В Москве жилось трудно, отца не печатали, жить было не на что. Однако я окончил Московский технический институт рыбной промышленности по специальности ихтиология и рыбоводство. С 1952 года работал в Институте океанологии АНСССР, совершил несколько рейсов на экспедиционном судне «Витязь» в Тихий океан. В 1956 году меня перевели в комплексную антарктическую экспедицию. Участвовал во 2-м и 3-м рейсах в Антарктику на дизель-электроходе «Обь», занимался изучением антарктической ихтиофауны.
С 1964 года работал во Всесоюзном научно-исследовательском институте морского рыбного хозяйства в качестве старшего научного сотрудника. На судне «Академик Книпович» участвовал в нескольких рейсах в Западную Антарктику, в море Скотия. Изучал состав и биологию рыб этого района.
За краткими, сдержанными фразами о себе – немало открытий, сделанных сыном писателя для науки. Юрий Ефимович внес большой вклад в процесс ликвидации «белых пятен» в изучении природы Антарктики, биологические ресурсы которой были малоисследованными. Там он открыл пять новых видов рыб, два из которых названы его именем. В 1974 году Ю. Е. Пермитин защитил кандидатскую диссертацию по теме «Фауна донных рыб моря Скотия и особенности ее распределения». С научными докладами по антарктической ихтиофауне Пермитин выступал на симпозиумах в Кембридже, в Гарвардском университете, на съезде американских ихтиологов.
Юрий Ефимович достает из шкафа свой «Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата биологических наук», берет ручку и подписывает: «Ольге Михайловне Тарлыковой на добрую память – первую в России и СССР диссертацию о рыбах Антарктики, где я был 5 раз и влюбился в эту часть Света. Юрий Пермитин. 4 апреля 2007».
Удивительный человек Юрий Ефимович Пермитин. Его жизнь полна интересными событиями и удивительными приключениями. Во время морских экспедиций и работы в Африке он охотился в Эфиопии и на Фолклендских островах. На родине бывал на охотах в Туве, Красноярском крае, Новгородской области, в Сибири, на Каспии. Юрий Ефимович вспоминает экстремальные моменты, едва не стоившие ему жизни:
– В Антарктиде был случай… Чудом остался жив… Провалился в ледяную трещину, а так как был спортивным человеком, то успел зацепиться ногой и продержаться некоторое время, пока ребята не подползли и не вытянули из расщелины. Когда мы бросили туда ледышку, она летела метров 200.
Когда увлекался таежной охотой, то однажды пришлось в медведя стрелять почти в упор… Первым выстрелом из штуцера напарник промахнулся, а вторым убил мою любимую собаку Чока. И мне пришлось метрах в четырех добивать разъяренного зверя.
Помнится, на Каспии в одну из охот я чуть не погиб – увлекся охотой на вечерней заре, запоздал с выходом к лодке засветло и заблудился в камышах, да еще попал в яму, вырытую кабанами. Промок и замерз, страх охватил меня. Оставаться в камышах в воде было смерти подобно. Я шел наугад, вглядываясь в беспросветную тьму, выискивая спасительный огонек. Наконец, далеко-далеко замаячил огонь. Это был спасительный фонарь, зажженный на бударке* моим дорогим отцом. Каким долгим показался мне этот путь к лодке! Вода все прибывала, почти заливая высокие сапоги. Последние сотни метров я уже брел к бударке из последних сил по пояс в воде. Как же переживал все это время отец!
Удивляет жизнелюбие Юрия Ефимовича и многообразие его интересов. После ужина он завел нас в необыкновенную, специально оборудованную комнату. По обе стороны стояли книжные шкафы, которые при необходимости завешивались плотными шторами. В центре располагались электронная музыкальная установка с большими колонками.
– Я люблю все красивое, - шутит Юрий Ефимович, попутно показывая нам коллекцию бабочек в раме на стене, - цветы, женщин и музыку.
Он усадил меня в кресло, которое поставлено в специально отведенном в этой комнате месте, зашторил шкафы, выключил свет и из необыкновенных колонок, покрытых тончайшими металлическими листами, полилась восхитительная музыка из кинофильма «Титаник». Чарующий голос Селин Дион пленил и, казалось, возносил к небесам. Этот чистейший звук достигался с помощью особой электронной музыкальной установки и колонок без динамиков, сконструированных и изготовленных Юрием Ефимовичем собственноручно.
Мне трудно описать принцип работы столь мудреной музыкальной системы, но подобное качество звука никогда не приходилось слышать. Кажется, мелодия доносилась отовсюду и обволакивала дивным, удивительной чистоты звучанием. Завороженно мы слушали популярную и классическую музыку. У ног прилегла любимица Пермитиных – удивительно миролюбивая собака Барби.
– К подобному эффекту звучания я шел совместно с другом-музыкантом много лет, – объясняет Юрий Ефимович, – и с гордостью показывает нам огромную коллекцию музыкальных дисков. Дивлюсь жизнелюбию, тонкому вкусу и его молодости души.
За чаем я спросила Пермитина, каким же помнится ему отец?
– Ну, каким? – задумывается Юрий Ефимович. – Сильным, умным, несгибаемым, высоконравственным, очень серьезным, принципиальным человеком, влюбленным во Льва Толстого, Пушкина. Был страстным болельщиком за «Спартак», сам блестяще играл в теннис; душой болел за природу, экологию.
– Еще очень добрым и общительным, – вторит мужу Александра Михайловна.
– А вот если бы сейчас Ефим Николаевич сидел с нами за этим столом, каким бы мы могли его увидеть? – не унимаюсь я.
– В застолье всегда был тамада. Своим присутствием он держал стол, искусно дирижировал компанией, произносил великолепные тосты. Был громогласным, малопьющим, веселым, жизнерадостным, мажорным человеком, – говорит Александра Михайловна.
- Болеющим душой за Россию, - добавляет Юрий Ефимович. - Правдивее, теплее и ярче, чем написал об отце писатель-охотник и друг Николай Павлович Смирнов, пожалуй, не скажешь: «Был он человеком большого сердечного тепла, душевной чистоты и ясности, до седин сохранил непосредственную детскость и восторженность в восприятии мира, обладал безупречной правдивостью и честностью и в жизни, и в художественном слове».
– На этом снимке батюшка с Валерианом Правдухиным, – продолжает рассказ Юрий Ефимович. – Прекрасно образованный, темпераментный, жизнелюбивый; первоклассный стрелок, шахматист, теннисист; добродушный и волевой человек, с обостренным чувством природы, – Валериан Павлович был закадычным другом отца. Много охотничьих путин они провели вместе.
Юрий Ефимович протягивает мне уже ставшую библиографической редкостью бережно хранимую в пермитинском доме книгу Правдухина «Годы, тропы, ружье». На титульном листе – дарственная надпись: «Ефимию Николаевичу Пермитину с надеждой твердой вместе протопать не одну охотничью путину, побродить с ружьём в наших просторах и сжечь не один костёр под ситцевым небом Родины. Автор. В. Правдухин. 21 октября 1932 г., Москва».
– С тех пор, вплоть до осени 1937 года, они встречались почти ежедневно и охотились только вместе. Жаль, Валериан Павлович безвременно погиб в сталинских лагерях.
Юрий Ефимович также подарил музею увесистую рукописную адресно-телефонную книгу отца. Среди множества фамилий, вписанных размашистым почерком Ефима Николаевича, нахожу адреса, рабочие и домашние телефоны Н. Кончаловской, Л. Леонова, Г. Маркова, С. Поделкова, М. Шкерина, Б. Щербакова.
На одной из полок книжного шкафа моё внимание привлекла удивительная вещица – нож из кости для разрезания бумаги с искусно выполненной рукояткой: вырезанными изящными фигурками зверей: соболя, белки, волка. На лезвии дарственная надпись: «Ефиму Николаевичу Пермитину. Следопыту красоты, российскому кудеснику слова. Сергей Смирнов. 8.1.64». Писатель, охотник и сосед, Сергей Смирнов был также большим давним другом Ефима Николаевича. Видя, с каким восхищением я разглядываю вещь, Юрий Ефимович передал ее также в дар нашему музею. Кто бы знал, с каким трудом нам удалось провезти эту бесценную вещь через границу! Она достойно пополнила именной фонд писателя, и демонстрируется в выставках, посвящённых его памяти.
Александра Михайловна приглашает нас к столу. С интересом оглядываю гостиную, стены которой украшают картины.
– Это работы замечательного художника Бориса Валентиновича Щербакова. А этот пейзаж всегда с нами – я помню его с 1935 года, – рассказывает Юрий Ефимович.
Пермитин и Щербаков – были людьми близкими по духу. Оба мастера – художники пейзажа: один – словесного, другой - живописного. Их сближала огромная любовь к художнику слова Л.Н. Толстому. Щербаков долгие годы отдал любимому делу – он прошел с этюдником многие километры яснополянских угодий и троп, проложенных великим писателем. В его мастерской насчитывалось около шестидесяти яснополянских пейзажей.
Около следующего этюда замираю в изумлении: от нее как будто струится в комнату свет. Юрий Ефимович, перехватив мой взгляд, поясняет:
– Знаменитый натюрморт работы первого президента Академии художеств СССР Александра Михайлович Герасимова.
На полотне значительных размеров восхитительный этюд: на грубо сколоченном столе, застеленном простеньким рушником, в миниатюрном деревянном сосуде, стянутом железными обручами, – роскошная охапка полевых цветов. Ближе к зрителю – раскрытая книга, на ней курительная трубка и коробка спичек, а на заднем плане, едва просматривается и поблескивает великолепное зеркало в роскошной золотой оправе. Что же за смысл прячется за этой простотой, – поневоле задаёшься вопросом…
– Это же тот самый натюрморт, что Ефим Николаевич увидел в мастерской художника и который ему запал в душу! – восклицаю я. – Об этом натюрморте писал Иван Шевцов?!
В очерке «Неугасающий огонь души» Шевцов вспоминает, как однажды в мастерской А. М. Герасимова Пермитин с восхищением рассматривал этюд. «Мне кажется, я ощущаю запах этих цветов», - говорил он мне приглушенным голосом, не отрывая изумлённого взгляда от картины… Бесподобные! Они мне будут сниться». А когда, спустя несколько дней, Шевцов зашел к Пермитиным, то «к своему немалому удивлению, увидел на стене в гостиной этот великолепный этюд – букет полевых цветов, написанных широкой, размашистой кистью неповторимыми герасимовскими плотными, сочными мазками. Картина эта как бы озаряла своими дивными красками просторную комнату. Лицо Ефима Николаевича радужно сияло, в светлых глазах играли озорные огоньки».
Мы усаживаемся за празднично накрытый стол. Трудно себе представить, что здесь когда-то сиживали М. Шолохов, А. Толстой, С. Михалков и другие знаменитые люди. Над столом – удивительной красоты хрустальная люстра. «Она тоже висит со времен отца», – говорит Юрий Ефимович.
Александра Михайловна угощает нас роскошными салатами, делится рецептом фирменного… По моей просьбе, Юрий Ефимович коротко и сдержанно рассказывает о себе. А я делаю знаки Аркадию включить камеру, ибо знаю, что Юрий Ефимович – личность необыкновенная. Его биография достойна отдельной книги.
– Я ведь тоже родился в Усть-Каменогорске, в 1925 году, но скоро наша семья переехала в Новосибирск, а в 1931 году в Москву. Во времена сталинских репрессий в 38-м арестовали отца. Находясь в Бутырской тюрьме, он написал около тридцати искренних и честных заявлений, писал и лично Сталину – вместо ответов получил ссылку. В августе 1941-го мы с мамой и братом Игорем эвакуировались к родственникам в Новосибирск, а потом приехали к отцу в Иртышск. Жилось очень трудно. На скудные деньги отец купил саманную мазанку на берегу Иртыша с земляным полом. Посадили огород, купили корову, посеяли просо. Выжить помогала охота и рыбалка. В Иртышске отец с большим трудом устроился на работу в среднюю школу преподавать литературу в старших классах.
Мне довелось переписываться с учениками Е.Н. Пермитина – старожилами Иртышска. Они вспоминали, что уроки учителя Пермитина незабываемы, на них приходили не только ученики разных классов, родители, но и преподаватели: «яблоку негде было упасть».
Ефим Николаевич надеялся и даже твёрдо верил, что придёт время и его реабилитируют, начнут издавать книги, поэтому и в ссылке не опускал руки: почти закончил повесть «Друзья» и работал над романом «Любовь».
– В 1943 году я получил повестку из райвоенкомата, – продолжает рассказ о себе Юрий Ефимович. – Меня мобилизовали в трудовую армию на Первоуральский динасовый завод по изготовлению кирпича для медеплавильных печей, - фактически в ГУЛАГ. Но, как говорится, нет худа без добра… Рожденных в 1925 году на 80-90 % отправляли под Сталинград, а там, сами знаете, тысячи моих сверстников сложили головы. Поскольку я сын ссыльного, а значит неблагонадёжный, меня отправили в стройбат. В вагоне я оказался в окружении бандитов, кулачья, уголовников! Я вырос в очень благополучной семье, был чистым рафинированным мальчиком, и каково-то мне было! Каждый выживал, как мог. Случалось, отбирали хлеб. Правда, мне повезло: среди нас был хохол – Пересадов, – огромный детина, который держал всех в кулаке! Я ему понравился, и он меня опекал.
На заводе я работал грузчиком. Подгонят платформу и 2 человека должны ее разгрузить. Работали по 12 часов в сутки! Есть было нечего: утром болтанка, вечером болтанка, да 800 граммов хлеба в день. Я дошел «до ручки»! Заболел, чудом выжил, а потом в 1944 году был временно демобилизован и уехал к родителям в Иртышск.
Все это время отец рвался на фронт. Узнав в ссылке о начале войны, он пошел в военкомат и попросился на фронт, но ему отказали. «Не могу я сидеть в тылу. Знаю, что на фронте нужны бойцы, я не побегу в кусты, чувство любви к Родине всегда жило в моей душе, а сейчас, в минуты бедствия, оно огнем горит во мне», – писал он в отчаянии.
Осенью 44-го года Юрий Ефимович уехал в Москву, семья же оставалась в Иртышске.
– День Победы я встречал один, на Красной Площади. Никогда не забуду, как ликовала Москва! В то время я стал хлопотать об освобождении отца, поскольку срок его ссылки подошел к концу. С помощью М.А. Шолохова, который по этому вопросу лично обращался к М.И. Калинину, разрешение было получено в конце 1945 года.
– Юрий Ефимович, а ведь это был очень смелый шаг со стороны Шолохова. Не каждый бы отважился обратиться за помощью к правительству? – задаю ему вопрос.
– Не то слово! Хватило мужества!
В Москве жилось трудно, отца не печатали, жить было не на что. Однако я окончил Московский технический институт рыбной промышленности по специальности ихтиология и рыбоводство. С 1952 года работал в Институте океанологии АНСССР, совершил несколько рейсов на экспедиционном судне «Витязь» в Тихий океан. В 1956 году меня перевели в комплексную антарктическую экспедицию. Участвовал во 2-м и 3-м рейсах в Антарктику на дизель-электроходе «Обь», занимался изучением антарктической ихтиофауны.
С 1964 года работал во Всесоюзном научно-исследовательском институте морского рыбного хозяйства в качестве старшего научного сотрудника. На судне «Академик Книпович» участвовал в нескольких рейсах в Западную Антарктику, в море Скотия. Изучал состав и биологию рыб этого района.
За краткими, сдержанными фразами о себе – немало открытий, сделанных сыном писателя для науки. Юрий Ефимович внес большой вклад в процесс ликвидации «белых пятен» в изучении природы Антарктики, биологические ресурсы которой были малоисследованными. Там он открыл пять новых видов рыб, два из которых названы его именем. В 1974 году Ю. Е. Пермитин защитил кандидатскую диссертацию по теме «Фауна донных рыб моря Скотия и особенности ее распределения». С научными докладами по антарктической ихтиофауне Пермитин выступал на симпозиумах в Кембридже, в Гарвардском университете, на съезде американских ихтиологов.
Юрий Ефимович достает из шкафа свой «Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата биологических наук», берет ручку и подписывает: «Ольге Михайловне Тарлыковой на добрую память – первую в России и СССР диссертацию о рыбах Антарктики, где я был 5 раз и влюбился в эту часть Света. Юрий Пермитин. 4 апреля 2007».
Удивительный человек Юрий Ефимович Пермитин. Его жизнь полна интересными событиями и удивительными приключениями. Во время морских экспедиций и работы в Африке он охотился в Эфиопии и на Фолклендских островах. На родине бывал на охотах в Туве, Красноярском крае, Новгородской области, в Сибири, на Каспии. Юрий Ефимович вспоминает экстремальные моменты, едва не стоившие ему жизни:
– В Антарктиде был случай… Чудом остался жив… Провалился в ледяную трещину, а так как был спортивным человеком, то успел зацепиться ногой и продержаться некоторое время, пока ребята не подползли и не вытянули из расщелины. Когда мы бросили туда ледышку, она летела метров 200.
Когда увлекался таежной охотой, то однажды пришлось в медведя стрелять почти в упор… Первым выстрелом из штуцера напарник промахнулся, а вторым убил мою любимую собаку Чока. И мне пришлось метрах в четырех добивать разъяренного зверя.
Помнится, на Каспии в одну из охот я чуть не погиб – увлекся охотой на вечерней заре, запоздал с выходом к лодке засветло и заблудился в камышах, да еще попал в яму, вырытую кабанами. Промок и замерз, страх охватил меня. Оставаться в камышах в воде было смерти подобно. Я шел наугад, вглядываясь в беспросветную тьму, выискивая спасительный огонек. Наконец, далеко-далеко замаячил огонь. Это был спасительный фонарь, зажженный на бударке* моим дорогим отцом. Каким долгим показался мне этот путь к лодке! Вода все прибывала, почти заливая высокие сапоги. Последние сотни метров я уже брел к бударке из последних сил по пояс в воде. Как же переживал все это время отец!
Удивляет жизнелюбие Юрия Ефимовича и многообразие его интересов. После ужина он завел нас в необыкновенную, специально оборудованную комнату. По обе стороны стояли книжные шкафы, которые при необходимости завешивались плотными шторами. В центре располагались электронная музыкальная установка с большими колонками.
– Я люблю все красивое, - шутит Юрий Ефимович, попутно показывая нам коллекцию бабочек в раме на стене, - цветы, женщин и музыку.
Он усадил меня в кресло, которое поставлено в специально отведенном в этой комнате месте, зашторил шкафы, выключил свет и из необыкновенных колонок, покрытых тончайшими металлическими листами, полилась восхитительная музыка из кинофильма «Титаник». Чарующий голос Селин Дион пленил и, казалось, возносил к небесам. Этот чистейший звук достигался с помощью особой электронной музыкальной установки и колонок без динамиков, сконструированных и изготовленных Юрием Ефимовичем собственноручно.
Мне трудно описать принцип работы столь мудреной музыкальной системы, но подобное качество звука никогда не приходилось слышать. Кажется, мелодия доносилась отовсюду и обволакивала дивным, удивительной чистоты звучанием. Завороженно мы слушали популярную и классическую музыку. У ног прилегла любимица Пермитиных – удивительно миролюбивая собака Барби.
– К подобному эффекту звучания я шел совместно с другом-музыкантом много лет, – объясняет Юрий Ефимович, – и с гордостью показывает нам огромную коллекцию музыкальных дисков. Дивлюсь жизнелюбию, тонкому вкусу и его молодости души.
За чаем я спросила Пермитина, каким же помнится ему отец?
– Ну, каким? – задумывается Юрий Ефимович. – Сильным, умным, несгибаемым, высоконравственным, очень серьезным, принципиальным человеком, влюбленным во Льва Толстого, Пушкина. Был страстным болельщиком за «Спартак», сам блестяще играл в теннис; душой болел за природу, экологию.
– Еще очень добрым и общительным, – вторит мужу Александра Михайловна.
– А вот если бы сейчас Ефим Николаевич сидел с нами за этим столом, каким бы мы могли его увидеть? – не унимаюсь я.
– В застолье всегда был тамада. Своим присутствием он держал стол, искусно дирижировал компанией, произносил великолепные тосты. Был громогласным, малопьющим, веселым, жизнерадостным, мажорным человеком, – говорит Александра Михайловна.
- Болеющим душой за Россию, - добавляет Юрий Ефимович. - Правдивее, теплее и ярче, чем написал об отце писатель-охотник и друг Николай Павлович Смирнов, пожалуй, не скажешь: «Был он человеком большого сердечного тепла, душевной чистоты и ясности, до седин сохранил непосредственную детскость и восторженность в восприятии мира, обладал безупречной правдивостью и честностью и в жизни, и в художественном слове».
* Бударка — плетёная транспортно-грузовая или рыболовная парусно-гребная лодка, распространённая на Балтийском, Азовском и Каспийском морях и впадающих в них реках.
– Таким его и представляла, – заключаю я.
Поздно вечером, переполненные впечатлениями, мы мчимся на метро в гостиницу. В руках портфель Ефима Николаевича, набитый экспонатами. «Не думала я, не гадала, – размышляю про себя под перестук колес, – что вот такое счастье обрушится на нас – свидание с дорогим земляком, человеком, давно ставшим близким нашей семье. Как все-таки хорошо, когда любимое дело и увлечение – в унисон! Вот и Аркадий – все бросил и помчался со мной в Москву! Порой теряюсь: где кончается работа и начинается личная жизнь? Пожалуй, здесь нет границ, – этим и счастлива… Тем и живу!
А назавтра мы посетили Новодевичье кладбище, ставшее последним пристанищем талантливого писателя. Скромное и одновременно величественное надгробье кажется по-сибирски мощным и торжественным. Оно увиделось мне подстать великому сибиряку, автору эпических полотен об истории нашего края, певцу природы, охоты и Родины.
Уже в самолете, не удержавшись, я перечитывала письма Ефима Николаевича из ссылки, в предвкушении того, что они прояснят много вопросов в биографии талантливого земляка. Пожелтевшие тетрадные листочки – свидетели великой трагедии семьи Пермитиных! Они пропущены через сердце, сквозь них проступает характер писателя и видится лик времени.
А эти бесконечные тире в письмах Ефима Николаевича, поставленные, порой, вопреки всяким правилам орфографии!.. Они, как молящая о помощи рука человека, попавшего в беду! Нет, даже ради этих десяти писем из Павлодара и Иртышска 40-го – 41-го годов, два из которых без начала и не датированы, – стоило лететь в Москву!
Больше всего в этих посланиях изумляет оптимизм Пермитина, не смирившегося с судьбой ссыльного и, несмотря на голод и унижения, мечтавшего написать книгу, большая часть которой будет посвящена его жизни в Усть-Каменогорске. «Единственно, что дает силы к жизни, – это то, что я могу писать, – чувствую огромную радость, углубившись в мир образов, и вера, что я, создав художественное произведение, пошлю его в ЦК. Это – то, с чего я и хотел ходатайствовать о пересмотре моего дела, – писал он жене из ссылки. – Может быть, и это тоже непроходимый мой оптимизм. Но что же делать – перестав верить в возможность реабилитации трудом – любимым трудом, – а не поденщиной канцелярской, какой я занимаюсь в роли секретаря (хотя и здесь я делаю что-то полезное, может быть лучше других). Эту зиму много думаю о большом трехтомном романе, задуманном еще очень давно. Это долг, – задача моей жизни. В нем будут события последних сорока лет – люди – сверстники мне. Место действия романа – Усть-Каменогорск, Новосибирск, Москва… Как назову – еще не знаю. Вот видишь – я еще живу – думаю, хочу писать. Хочу писать! Если бы умные люди знали, что я хочу только писать» (7 марта 1941 года).
Замысел писателя осуществится много позднее. Это будет автобиографический роман «Жизнь Алексея Рокотова», в котором Пермитин «поставил задачу показать судьбу советского писателя, прошедшего долгий путь борьбы, страданий, творческих поисков, удач и неудач в жизни, в литературе… Жизнь щедро преподнесла мне сюжет, – пишет он в автобиографии, – какой трудно придумать даже искушенному романисту». В 1970 году за роман «Жизнь Алексея Рокотова» Ефиму Николаевичу была присуждена Государственная премия РСФСР. …На моем рабочем столе лежат и мерно тикают именные часы Е.Н. Пермитина, – подарок музею Юрия Ефимовича. Я всегда вынимаю их из фондов, отправляясь на лекцию. Странно, думается порой, человека нет, а они идут, – что-то видится в этом противоестественное, предательское. А, впрочем, они отсчитывают часы нового времени и хочется верить, что, как писал Ю.Е. Пермитин, «…пройдет это окаянное время бездуховности и невежества и появятся, наконец, новые читатели его книг, способные увидеть и оценить талант мастера художественного слова». И, как в былые времена, возможно, кто-то напишет, теперь уже сыну большого писателя: «Спасибо за чудесную книгу, за огромное наслаждение, которое вы доставили людям. Без волнения и замирания сердца нельзя читать «Поэму о лесах»*. Ну, до чего же это прекрасно! Это надо вслух, вслух читать. Читать везде, всем: чтецам – с эстрады, учителям – в школах, внести в школьные учебники, в сборники для диктантов, заучивать наизусть, … чтобы все наслаждались описанием русского леса, русской природы».
– Таким его и представляла, – заключаю я.
Поздно вечером, переполненные впечатлениями, мы мчимся на метро в гостиницу. В руках портфель Ефима Николаевича, набитый экспонатами. «Не думала я, не гадала, – размышляю про себя под перестук колес, – что вот такое счастье обрушится на нас – свидание с дорогим земляком, человеком, давно ставшим близким нашей семье. Как все-таки хорошо, когда любимое дело и увлечение – в унисон! Вот и Аркадий – все бросил и помчался со мной в Москву! Порой теряюсь: где кончается работа и начинается личная жизнь? Пожалуй, здесь нет границ, – этим и счастлива… Тем и живу!
А назавтра мы посетили Новодевичье кладбище, ставшее последним пристанищем талантливого писателя. Скромное и одновременно величественное надгробье кажется по-сибирски мощным и торжественным. Оно увиделось мне подстать великому сибиряку, автору эпических полотен об истории нашего края, певцу природы, охоты и Родины.
Уже в самолете, не удержавшись, я перечитывала письма Ефима Николаевича из ссылки, в предвкушении того, что они прояснят много вопросов в биографии талантливого земляка. Пожелтевшие тетрадные листочки – свидетели великой трагедии семьи Пермитиных! Они пропущены через сердце, сквозь них проступает характер писателя и видится лик времени.
А эти бесконечные тире в письмах Ефима Николаевича, поставленные, порой, вопреки всяким правилам орфографии!.. Они, как молящая о помощи рука человека, попавшего в беду! Нет, даже ради этих десяти писем из Павлодара и Иртышска 40-го – 41-го годов, два из которых без начала и не датированы, – стоило лететь в Москву!
Больше всего в этих посланиях изумляет оптимизм Пермитина, не смирившегося с судьбой ссыльного и, несмотря на голод и унижения, мечтавшего написать книгу, большая часть которой будет посвящена его жизни в Усть-Каменогорске. «Единственно, что дает силы к жизни, – это то, что я могу писать, – чувствую огромную радость, углубившись в мир образов, и вера, что я, создав художественное произведение, пошлю его в ЦК. Это – то, с чего я и хотел ходатайствовать о пересмотре моего дела, – писал он жене из ссылки. – Может быть, и это тоже непроходимый мой оптимизм. Но что же делать – перестав верить в возможность реабилитации трудом – любимым трудом, – а не поденщиной канцелярской, какой я занимаюсь в роли секретаря (хотя и здесь я делаю что-то полезное, может быть лучше других). Эту зиму много думаю о большом трехтомном романе, задуманном еще очень давно. Это долг, – задача моей жизни. В нем будут события последних сорока лет – люди – сверстники мне. Место действия романа – Усть-Каменогорск, Новосибирск, Москва… Как назову – еще не знаю. Вот видишь – я еще живу – думаю, хочу писать. Хочу писать! Если бы умные люди знали, что я хочу только писать» (7 марта 1941 года).
Замысел писателя осуществится много позднее. Это будет автобиографический роман «Жизнь Алексея Рокотова», в котором Пермитин «поставил задачу показать судьбу советского писателя, прошедшего долгий путь борьбы, страданий, творческих поисков, удач и неудач в жизни, в литературе… Жизнь щедро преподнесла мне сюжет, – пишет он в автобиографии, – какой трудно придумать даже искушенному романисту». В 1970 году за роман «Жизнь Алексея Рокотова» Ефиму Николаевичу была присуждена Государственная премия РСФСР. …На моем рабочем столе лежат и мерно тикают именные часы Е.Н. Пермитина, – подарок музею Юрия Ефимовича. Я всегда вынимаю их из фондов, отправляясь на лекцию. Странно, думается порой, человека нет, а они идут, – что-то видится в этом противоестественное, предательское. А, впрочем, они отсчитывают часы нового времени и хочется верить, что, как писал Ю.Е. Пермитин, «…пройдет это окаянное время бездуховности и невежества и появятся, наконец, новые читатели его книг, способные увидеть и оценить талант мастера художественного слова». И, как в былые времена, возможно, кто-то напишет, теперь уже сыну большого писателя: «Спасибо за чудесную книгу, за огромное наслаждение, которое вы доставили людям. Без волнения и замирания сердца нельзя читать «Поэму о лесах»*. Ну, до чего же это прекрасно! Это надо вслух, вслух читать. Читать везде, всем: чтецам – с эстрады, учителям – в школах, внести в школьные учебники, в сборники для диктантов, заучивать наизусть, … чтобы все наслаждались описанием русского леса, русской природы».
*«Поэма о лесах» – заключительная книга трилогии Е. Н. Пермитина «Жизнь Алексея Рокотова».
